стихи

Роберт Сервис. Джобсон из газеты "Стар"

Роберт Сервис. Джобсон из газеты "Стар"

В пивной темно, да глаз востёр: там, опершись на бар,
Сидел сам Джобсон – репортёр из ежедневной «Стар».
«Входи, садись, шатущий чёрт, загни о сём о том!»
«Я не могу – спешу на борт: мы в Триполи идём.
Сойду в Трабзоне на причал, увижу Тимбукту –
По карте долго изучал я эту красоту.
Схвачу удачу за подол, полмира истопчу,
Пока конец мой не пришёл – романтики хочу!»
А он над кружкою зевнул и пробурчал: «Угу!
Садись со мной, упрямый мул, глотни, пока на берегу».

Дружок мой Джобсон – репортёр, приют его – нора;
Пронырлив, ловок и хитёр; он – лиходей пера.
Он зол и крут – богатый люд бичует только так,
А сам сидит – спроста глядит, скромняга и бедняк.
Он знает всё, что надо знать; шустрит и прёт, как лось;
Он должен людям рассказать, Что-Где-И-Как-Стряслось.
Он слышит всё, что на слуху, и оба уха он
Всегда вострит на чепуху, Которой Мир Сражён.
Там революция грядёт, там свергли короля...
А Джобсон курит, пьёт, плюёт и гонит траляля.

Мы почесали языки, по всем делам прошлись;
Усмешки злые угольки в глазах его зажглись.
Он плёл мне про больших людей – я с ними незнаком,
И вообще держал себя со мной, как с простаком.
Он первосортный строчкогон, ему на всё плевать,
Всех властных мира любит он издёвкой поливать.
Я попрощался кое-как; он кинул хитрый взгляд:
«Ты, братец, попадёшь впросак – попёр такой расклад!
Запахло жареным вокруг, правительству хана;
Гляди – пропустишь, старый друг, лихие времена!»

Я был горячий, молодой, изведал все пути,
За путеводною звездой я поспешал идти.
Пять лет без малого бродил сплетеньями дорог,
И вольный светлый путь манил – сойти с него не мог.
Луна плыла меж облаков; ложились тени ниц
От храмов, башен, городов, мечетей и гробниц;
Я брёл с высот, где воздух жжёт, сквозь дикий горный мир
В далёкий край – глухой Китай, в таинственный Кашмир;
С тропы, ведущей прямо в ад, я не желал свернуть,
И на верблюде, как номад, спешил в опасный путь;
Я всё изведал, всё узнал; я забредал в края
Заблудших Душ – и миновал их, жалость не тая;
Я смерть лицом к лицу видал, во прах низвергнут был,
От жажды гибнул, голодал – но это всё любил!
И вдруг устал я, захандрил – бродяжить не могу,
И в старый Лондон поспешил, к родному очагу.

Я пыль дорог с лица отёр, пошёл в знакомый бар,
Где с кружкой пива – репортёр из ежедневной «Стар».
«Привет! Садись, бродячий пёс! Порассказать что есть?
Давно ли чёрт тебя унёс, и вот ты снова здесь!»
«За это время повидал я много разных стран –
И Саравак, и Самарканд, Гонконг и Кордофан,
Венесуэлу и Тибет, Гуаякиль, Пекин,
Москву, Париж и Назарет, Багдад, Рангун, Бенин;
Моря я видел всех цветов, и острова в цвету,
Я все широты пересёк, любую долготу;
На Чимборасо я влезал, я видел Чёртов Мост,
На Канченджанге я стоял, рукой касаясь звёзд;
Я видел Тибр и видел По, я видел Белый Нил,
По Брахмапутре, Хуанхэ, по Амазонке плыл...»
А он над кружкою зевнул и пробурчал: «Угу!
Я этот твой большой загул одобрить не могу.
Похоже, мы идём ко дну, кругом сплошной обвал,
Взгляни, тупица, на страну – ты много прозевал!»

По нищим землям кочевал я в простоте святой,
По-братски хлеб я преломлял со всякой сволотой;
Со мною всюду был мой Бог; измучась и сомлев,
Взывал к Нему в пыли дорог и ведал Божий гнев.
Но Джобсон, что торчит в пивной все ночи напролёт,
Мне говорит, что я дурной; похоже, он не врёт.
Да, Джобсон – лев газетных драк, я дружбой с ним горжусь.
А я – бродяга и чудак, на это лишь гожусь.

JOBSON OF THE STAR

Within a pub that's off the Strand and handy to the bar,
With pipe in mouth and mug in hand sat Jobson of the Star.
"Come, sit ye down, ye wand'ring wight, and have a yarn," says he.
"I can't," says I, "because to-night I'm off to Tripoli;
To Tripoli and Trebizond and Timbuctoo may hap,
Or any magic name beyond I find upon the map.
I go errant trail to try, to clutch the skirts of Chance,
To make once more before I die the gesture of Romance."
The Jobson yawned above his jug, and rumbled: "Is that so?
Well, anyway, sit down, you mug, and have a drink before you go."

Now Jobson is a chum of mine, and in a dusty den,
Within the street that's known as Fleet, he wields a wicked pen.
And every night it's his delight, above the fleeting show,
To castigate the living Great, and keep the lowly low.
And all there is to know he knows, for unto him is spurred
The knowledge of the knowledge of the Thing That Has Occurred.
And all that is to hear he hears, for to his ear is whirled
The echo of the echo of the Sound That Shocks The World.
Let Revolutions rage and rend, and Kingdoms rise and fall,
There Jobson sits and smokes and spits, and writes about it all.

And so we jawed a little while on matters small and great;
He told me with his cynic smile of graves affairs of state.
Of princes, peers and presidents, and folks beyond my ken,
He spoke as you and I might speak of ordinary men.
For Jobson is a scribe of worth, and has respect for none,
And all the mighty ones of earth are targets for his fun.
So when I said good-bye, says he, with his satyric leer:
"Too bad to go, when life is so damned interesting here.
The Government rides for a fall, and things are getting hot.
You'd better stick around, old pal; you'll miss an awful lot."

Yet still I went and wandered far, by secret ways and wide.
Adventure was the shining star I took to be my guide.
For fifty moons I followed on, and every moon was sweet,
And lit as if for me alone the trail before my feet.
From cities desolate with doom my moons swam up and set,
On tower and temple, tent and tomb, on mosque and minaret.
To heights that hailed the dawn I scaled, by cliff and chasm sheer;
To far Cathay I found my way, and fabulous Kashmir.
From camel-back I traced the track that bars the barren bled,
And leads to hell-and-blazes, and I followed where it led.
Like emeralds in sapphire set, and ripe for human rape,
I passed with passionate regret the Islands of Escape.
With death I clinched a time or two, and gave the brute a fall.
Hunger and cold and thirst I knew, yet...how I loved it all!
Then suddenly I seemed to tire of tracking up and down,
And longed for some domestic fire, and sailed for London Town.

And in a pub that's off the Strand, and handy to the bar,
With pipe in mouth and mug in hand sat Jobson of the Star.
"Hullo!" says he, "come, take a pew, and tell me where you've been.
It seems to me that lately you have vanished from the scene."
"I've been," says I, "to Kordovan and Kong and Calabar,
To Sarawak and Samarkand, to Ghat and Bolivar;
To Caracas and Guayaquil, to Lhasa and Pekin,
To Brahmapurta and Brazil, to Bagdad and Benin.
I've sailed the Black Sea and the White, The Yellow and the Red,
The Sula and the Celebes, the Bering and the Dead.
I've climbed on Chimborazo, and I've wandered in Peru;
I've camped on Kinchinjunga, and I've crossed the Great Karoo.
I've drifted on the Hoang-ho, the Nile and Amazon;
I've swam the Tiber and the Po.." Thus I was going on,
When Jobson yawned above his beer, and rumbled: "Is that so?...
It's been so damned exciting here, too bad you had to go.
We've had the devil of a slump; the market's gone to pot;
You should have stuck around, you chump, you've missed an awful lot."

In haggard lands where ages brood, on plains burnt out and dim,
I broke the bread of brotherhood with ruthless men and grim.
By ways untrod I walked with God, by parched and bitter path;
In deserts dim I talked with Him, and learned to know His Wrath.
But in a pub that's off the Strand, sits Jobson every night,
And tells me what a fool I am, and maybe he is right.
For Jobson is a man of stamp, and proud of him am I;
And I am just a bloody tramp, and will be till I die.



Объявление
сборник стихов, текстов песен популярных российских, украинских и зарубежных исполнителей
Яндекс цитирования