Колокольное дерево

Колокольное дерево

КОЛОКОЛЬНОЕ ДЕРЕВО

Как отрежется всё то, что отмерено, -
Припаркуется машина к обочине.
Там растёт на склоне старое дерево.
Вместо листьев у него – колокольчики.

Забредёт ли в те края чудо-облако,
Дунет ветер, - не беда, мол, что листьев нет, -
На вершине закачается колокол,
Что постарше остальных, побасистее.

Загудит-заговорит медь зелёная,
Золотые колокольца ответят ей, -
И взовьётся к небу песнь перелётная,
Словно стая певчих птиц, из густых ветвей.

Бродит осень по дорогам растерянно,
Тучи тянутся к небу тяжёлые,
Задевают колокольное дерево,
Обрывают колокольчики жёлтые.

И летят они с ветвей, словно с глаз долой.
Но идущий по дождю аки посуху
Подберёт их пешеход, оботрёт полой
Да приладит к почерневшему посоху.

А когда устанет по свету Божьему
Ковылять да с ветром силами меряться,
Он поставит посох в пыль придорожную.
Может, пустит корни новое деревце?..

Июль 1999 г.

СКОМОРОХИ

Назад потихоньку (попытка - не пытка)
Клубок отмотаем столетий на семь.
Всё дальше по полю уходит кибитка
И скоро, должно быть, исчезнет совсем.

Какое нам дело до этой повозки,
До этой эпохи, - чего там решать?
Но свистнули резко солёные розги,
Чтоб знал скоморох, как людей потешать!

Весёлое время тасует колоду:
Направо шестёрки, налево тузы.
Судьба скоморошья - пить горькую воду
Последнего снега и первой грозы.

Для сирого сброда, для нечисти пьяной,
Для солнца и ветра на стыке эпох -
На сломанных гуслях слепого Бояна,
На дыбе, на плахе играй, скоморох!

Всё глуше шаги, как по доскам помоста,
Светлее дорога, темней небосвод.
Хоронят шутов за оградой погоста,
Чтоб не разбудили усопших господ.

И всё же не рвётся волшебная нитка,
Звенят колокольцы, скрипит колесо.
Всё дальше и дальше уходит кибитка,
Всё ближе и ближе горит горизонт.

Ноябрь 1999 г.

ЛЕОНИДУ СЕРГЕЕВУ

Вышла вся в котомке соль, отсырели спички...
Ночь, помедли, сгори, сон, сделай милость!
Солнце, словно колесо чичиковой брички,
За кордон, за горизонт закатилось.

И возница сам не свой, сам в упряжку встал бы,
Лишь бы вытянуть возок к веси дальней.
Между Брестом и Москвой – станции-заставы,
А как дальше на восток – путь кандальный.

А как дальше за Яик, прозванный Уралом, -
За поклоном бьют поклон в Абакане.
Там не колокол звенит медью в небе талом,
А бредет вечерний звон кабаками...

Про моря и острова, про ветра на воле
Мы споём, а за труды - снова крохи.
“Кто вы?” - спросит нас трава перекати-поле.
Пересмешники, шуты, скоморохи...

“Хватит лицедействовать!” –
всюду нам кричали,
Били метко по телам да по душам.
Хватит ли цепей сковать крылья за плечами
Всем, кто пел, кто подпевал, всем, кто слушал?

Никто горя не избег – всем бывало горько.
За весёлый стол хоть раз всех позвать бы.
На скатёрочке в избе – хлеб да самогонка...
Вот и пир горой у нас, вот и свадьбы!

Ноябрь 1998 г.

* * *

Долгой жизни не завидуя,
Скорой смерти не прошу.
Ах, судьба моя совиная,
Просвисти для куражу,

Прокукуй кукушкой позднею
Да залейся соловьём.
Мы с тобою этой осенью
На двоих гнездо совьём

Из обрывков лета жаркого,
Из закатной полосы,
Из всего, чего не жалко вам,
Заболоцкие Столбцы.

И тогда, быть может, снова мы -
Пожелтевшая листва -
Ветром с дерева не сорваны,
Доживём до Рождества.

Сентябрь 1997 г.

* * *

Всё по правилам странных идей,
По приказу опущенных глаз -
От нелепости праздных затей
До игры незатейливых фраз.
Сорван голос осенним листом,
Синим сумраком свет осенён.
Мы свое разорили гнездо,
А другого уже не совьём...

Сентябрь 1993 г.

БАЛЛАДА О ВЛАДИМИРЕ ВЫСОЦКОМ

Вот опять поэта кличут бардом
За его простой гитарный строй.
Он свой путь заканчивает стартом,
А стартует с финишной прямой.
И сладкоголосая эстрада
С хриплым его криком - на ножах.
Жизнь, как скоростная автострада,
Проверяет нас на виражах.

Всё не так, - поётся в песне старой,
Только струны все - одна к одной.
Вот шагает он - поэт с гитарой,
Запрещённый и полублатной,
Мимо скверов и трибун спортивных,
Где его афишам места нет,
Мимо зданий административных.
Время, где твой чёрный пистолет?
Или даже пули тебе жалко?
Ствол - миниатюрен и ребрист -
Выстрелит беззвучно… Зажигалка!
"Прикурите, гражданин артист!"

Он обиду, будто бы гранату
Без чеки, сожмёт: "Физкульт-привет!"
И по осевой, как по канату,
Полетит в авто на красный свет.
А гаишник-Время – тот, в стакан кир
Наливая, будет говорить:
"Нынче барда тормознул с Таганки…
Ох, и дал ему я прикурить!.."

Всё не так, конечно же, как надо,
Кодексам и визам вопреки.
И шумит в Москве Олимпиада,
И следят с Олимпа старики:
Всем раздали сёстрам по серьгам ли?
На сто первый – и дела с концом!
А на скользкой сцене стонет Гамлет
С чёрным ибрагимовским лицом, -
И нелепа мысль о лицедействе
Там, где фарс с трагедией "на ты".
Но нарушен распорядок действий,
И сметает занавес цветы…

Где бродили сплетни по базарам:
Мол, сидел, мол, снова водку пьёт,
Мол, жена - француженка недаром,
Мол, не даром - за деньгу поёт, –
Там от Магадана до Парижа
Из раскрытых форточек неслись
Песни, что бывали к жизни ближе,
Чем сама расхристанная жизнь.

Стёрта позолота, смыта сажа, -
Воинский салют, земной поклон.
Дальше будет только распродажа,
Бизнес предприимчивых времён.
Изваянье – Командор, Икар ли:
За спиной гитара, словно нимб,
Кони-крылья, - золочёный карлик,
Саваном спелёнатый, над ним…

Улеглись молва и кривотолки:
Хочешь – пей, а хочешь – песни пой.
Но опять из плена рвутся волки,
Сыновья опять уходят в бой!
Пусто место не бывает свято.
И кричит он, крик свой унося:
«Я вернусь! Мы встретимся, ребята!»
Место встречи изменить нельзя.

Июнь 1999 г.

ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА БЕЗ ВЫСОЦКОГО

В этом мире, где запросто могут убить,
Как за песню, за волчий вой,
Есть такая простая работа – ходить
С гордо поднятой головой.

Там, где первые робкие делал шажки
Твой волчонок, а нынче – вожак,
Как и прежде, алеют повсюду флажки,
А над ними – один общий флаг.

Нынче флаг на три цвета, три полосы вновь –
Белый снег и небесная синь,
Только всё-таки третья по-прежнему – кровь.
Что ж, кривая, давай выноси!

И надтреснутый голос упасть не даёт
Влёт подрубленной кем-то стране.
Не осталось волков… Но охота идёт:
Видно, скучно стрелкам в тишине.

Меж Америк и Африк, Японий, Канад
Вновь мотается призрак с ружьём,
Зорко смотрит он – кто там ступил на канат
Вслед за голосом, как за вождём?

Наши ангелы, брат мой, заждались в раю,
Подсыпая нам порох в табак,
Ведь великая страсть – постоять на краю
Никому не даётся за так!

Приглашала чума на изысканный пир,
Предвкушая падение ниц.
Сколько было отравленных ею рапир
И пожатий гранитных десниц,

Сколько было друзей и заклятых врагов!
Дай им, Боже, по чаше вина!
Только жаль, что в лесах не осталось волков, -
Четверть века в стране тишина…

25 июля 2005 г.

ТАМ, ГДЕ ТЫ ЖИВЁШЬ

Белый самолёт в небе прочертил
полосу крылом.
Так и мне давно выбить «башмаки»
и взлететь пора.
Там, где ты живёшь, - лето круглый год,
море за окном.
Там, где я живу, - северо-восток,
сопки да ветра.

Там, где я живу, - вечером в сельпо
очередь гуськом,
Грязно-серый лёд, задержался март
на календаре.
За окном тайга. А мне бы поглядеть
хоть одним глазком,
Как ты там живёшь, как цветёт миндаль
на твоем дворе!

Там, где ты живёшь, - яркие огни,
дискотечный шум,
Тает эскимо, крымская волна
плещется у ног.
Но издалека вспомни обо мне,
я тебя прошу,
Напиши письмо и вложи в конверт
солнце между строк!

Здесь, на северах, много лагерей
и секретных войск.
Нынче пацаны чаще, чем из зон,
из частей бегут.
В сорока верстах от меня лежит
город Комсомольск,
И недалеко есть еще райцентр –
Солнечным зовут.

Скоро и до нас добредёт весна,
схлынут холода,
Вскроется река, грянет ледоход,
станет потеплей.
Чаще я теперь в облака смотрю:
может быть, когда
Белый самолёт пролетит ещё
памятью моей...

Ноябрь 1999 г.

БАЛЛАДА О 1945 ГОДЕ

Я начал свой путь в стародавние годы,
Когда красным светом горела звезда.
Тогда ненадолго хватало свободы:
Её волокли на восток поезда.

В кисете махорки щепотка на брата,
Да мрак пересыльных кирпичных дворцов.
Мы были не дети, а внуки Арбата,
Едва пережившие павших отцов,

Подростки в пилотках, успевшие только
Последний кусочек войны отхватить.
И нам улыбалась красивая полька,
По-русски учившаяся говорить.

Висела над Вислой весенняя полночь.
Но пан капитан (что ни слово – указ)
Сказал, как отрезал: «Фашистская сволочь!
Жила тут, наверное, с немцем до нас!»

У тех, кто постарше, звенели медали
И ноша на сердце была тяжела.
О гетто Варшавском тогда мы не знали…
Тихонько заплакав, девчонка ушла.

Кусались ещё партизанские тропы:
В лесах Белоруссии – схроны смертей.
А мы покатили назад из Европы, -
Под залпы салюта нам было светлей.

Погоны гвардейские нам возвращали
Былинную славу забытых времён.
Казалось, не будет ни зла, ни печали,
Когда враг разбит и навек заклеймён.

В быту гарнизонном мы щурились солнцу,
И год 45-й летел всё быстрей.
Под осень войну объявили японцу,
Чтоб выгнать его из маньчжурских степей.

И вот эшелон за Байкал потянулся,
Но где-то в Чите мы застряли чуток,
Полночи стояли. К утру я проснулся
И двинул с ведёрком искать кипяток.

А рядом состав – ниже нашего сортом –
Он только что прибыл на путь запасной:
Из утлых вагонов с собачьим эскортом
Толпу заключённых встречает конвой.

С колёс – на колени! Откуда их столько?
Неужто бандиты, шпионы, ворьё?
И вдруг среди прочих – та самая полька!
В толпе арестантов узнал я её.

Упала она и разбила колено,
И плакала горше, чем в мае тогда.
Там были и те – из немецкого плена,
В колымский этап уходя навсегда.

Там был и в прожжённой своей гимнастёрке –
Уже без погон – бывший наш капитан.
И вслед им трофейные псы рвали сворки, -
Немецкий порядок их так воспитал.

Нам всем по казённому дали вагону:
Я ехал над Гоби поднять красный флаг,
Девчонка-полячка – на женскую зону,
А пан капитан – на мужскую, в Бамлаг.

Победное время – каким оно будет
Казаться нам сквозь прожитые года?
Здесь часто, увы, победителей судят,
Но всё-таки чаще берут без суда…

Май 2006 г.

БУРХАН

Бурхан - древнее монголо-бурятское божество, хранитель Прибайкалья.

Байкальский берег, костерок и в котелке уха.
А я под грузным рюкзаком идти сквозь ночь устал.
Позволь присесть у твоего огня, старик Бурхан!
Я тоже знаю, что такое одиночество.

Я тоже часто уезжал и провожал друзей,
И видел смерть, а иногда затылком чувствовал.
Сожжён мой древний Карфаген, разрушен Колизей.
И по сосновому стволу двойным стучу стволом,

Чтобы не сглазить, не спугнуть на зорьке палевой
Свою удачу посреди угодий брошенных.
Так наливай, старик Бурхан, спирт неразбавленный,
И не серчай ты на гостей своих непрошеных!

Я не забыл на твой Ольхон дорогу ровную
Через Байкал по солнцу, скрытому за тучами,
И белых чаек, и девчонку чернобровую,
И море Малое в глазах её задумчивых.

Вот и рассвет на два ствола ложится инеем,
И за пустую флягу день предъявит вряд ли счёт.
А что осталось в моей кружке алюминиевой,
Я с угольками разделю, - пусть погорят ещё.

Сентябрь 2000 г.

ПАМЯТИ ВАСИЛИЯ ШУКШИНА

Ставень скрипнет на ветру на осеннем,
Птица крикнет, - я окно приоткрою.
Завтра будет у меня воскресенье,
Завтра всё пойдет на лад, - пир горою.

Будет полный дом гостей - полной чашей,
И гармоника округу разбудит,
Загуляет, запоет да запляшет.
Но меня в кругу весёлом не будет.

Я оставил все земные заботы,
И веселье мне теперь - не веселье.
Я своё отгулевал до субботы,
Я своё отвоевал воскресенье.

И стою один, а Время проходит,
Год за годом подрубая под корень.
И плывет мой голубой пароходик
В степь донскую, как в открытое море.

Побежать бы мне туда, на траве лечь,
А до третьих петухов - в дом обратно.
Звякнет стремя у костра. Тимофеич,
Ты ли это, атаман, кровный брат мой?

Принимай таким, как есть, Бог с тобою!
Срок подходит в облака окунуться.
Что-то зелье у тебя не хмельное:
Не забыться, не заснуть, не проснуться...

Ставень скрипнет на ветру, протабанит
Ночь сырую, как весло, засмеётся.
И душа, как мотылёк в стылой бане,
В ковш с водою упадёт, захлебнётся.

Долго будет биться ветер осенний
В окна тёмные с тоскою напрасной.
А потом придет моё воскресенье
С горькой ягодой - калиною красной.

Сентябрь 2000 г.

ЧЁРНО-БЕЛЫЙ КЛИП

Кепочку на брови – и вперёд,
Клёши подметают тротуар.
Там, в 70-х меня ждёт
Бой «восьмёрка» стареньких гитар.
Ордена вручают в «Новостях», -
Что ж, таков порядок и закон.
Отошли пластинки «на костях»,
И гремит Высоцкий из окон.

Ключ под ковриком – доверчивые годы!
Пионерия макулатуру тащит
И тома вождей в обмен на Вальтер Скотта,
И народ пешком с кошёлками – на дачи.
Первомай шумит, флажки на каждом доме,
И Герой-генсек скрипит на Мавзолее.
И не верится, что Время на изломе
Станет яростней, свободнее, но злее…

Три копейки брошу в автомат,
Газировки выпью, а стакан
Сполосну, поставлю – и назад,
В века ХХ1-го канкан.
Караоке в парке заорёт,
Ухари на джипе пролетят.
Я надвину кепку – и вперёд
По прямой куда глаза глядят.

Сквозь огни реклам и кованые двери,
Сквозь циничный бред ведущего ток-шоу –
В мир, где, как всегда, Москва слезам не верит
И с букетами идут ребята в школу.
Дядя с долларом – ещё карикатура.
Дефицит вещей, избыток анекдотов,
Космонавтика и лирика – не дура,
И над городом из труб дымы заводов.

На листе росинка, словно ртуть.
Чтоб её заметить в первый раз,
Нужно до отказа повернуть
Ручки «громкость», «яркость» и «контраст».
В чёрно-белом клипе мой трамвай
Прозвенит и канет в тишину.
Я надвину кепку – и гуд бай! -
Снова в ХХ1 век шагну.

Подустали мы от бешеной погони:
Кто-то сани прёт, а кто-то катит санки.
Где вы, верные испытанные кони
И толпа у касс Театра на Таганке?
Где ты, девочка в потёртых польских джинсах,
За которые тебе влепили «неуд»?
Золотой плавник давно на солнце высох,
Но опять старик забрасывает невод…

Что же это было? Вот вокзал.
В кассе взять билетик – да и в путь.
В парке каждый камень – пьедестал,
Гипсовым горнистам не заснуть.
Кепочку сожму я в кулаке,
Как лобастый гений всех времён.
А вдоль тротуара налегке
Осень красит клёны в цвет знамён.

Я не вижу здесь причин для ностальгии.
Всё меняется – и времена, и люди.
Просто нравятся прогулки мне такие
Разноцветные, как звёздочки в салюте.
Брошу кепку я на вешалку в прихожей –
Головной убор, связующий два мира.
За окном домой торопится прохожий.
До свидания, до нового эфира!

Март 2006 г.

УХОДЯЩАЯ СКАЗКА

Кошка лакает воду из блюдца.
Солнышко над головой.
Люди уходят, но – остаются
Снегом, листвою, травой,

Ветром осенним, звоном трамвая,
Шумным теченьем реки,
Ясные знаки нам посылая,
Небытию вопреки.

Вздрогнем, поднимем полные чаши!
Зря ли мы шли напролом?
И подпоют нам ангелы наши,
Сидя за общим столом.

В сумерках лета мы разминёмся
На Патриарших прудах
У турникета – и не вернёмся
Из «навсегда» в «никуда».

Крылья крылатки, кресло Крылова,
Воланда чёрная трость…
Стрелка-секунда острого слова
Время пронзила насквозь.

Ниткой суровой небо зашей-ка, -
Сыплется сверху драже.
Вот полынья твоя, Серая Шейка, -
Родина птичьей душе.

Кошка заснула, лапкой прикрылась.
Скоро наступит зима…
Время на ощупь, небо на вынос,
Снегом полны закрома.

Город на горке, горна гортанный
Голос крапивинских книг,
Сумка Гайдара, дальние страны,
Вечер к окошку приник…

Люди уходят, песни уходят…
Что остаётся? Река,
Берег песчаный да пароходик.
С палубы машут: «Пока!»

Лето на крыльях утки уносят
Тем, кто заждался тепла.
Нам остаётся светлая осень.
Сказка, куда ты ушла?..

Июнь 2007.

* * *

Это время не будет твоим никогда -
Вот такая беда, повзрослевший Малыш…
Ты, как деньги, на ветер швыряешь года:
То немного отстанешь, то вдаль убежишь,

То сидишь у раскрытой фрамуги всю ночь.
Пробегающий поезд шумит вдалеке.
Смотрит сказки во сне семилетняя дочь,
И пластмассовый компас блестит на руке.

И как будто бы ты засиделся в гостях, -
Чай с вишнёвым вареньем не сладок на вкус.
Улетел, не простившись, весёлый толстяк,
Его домик на крыше давно уже пуст.

Только зря ты к стеклу головою приник.
Вон пылится в углу пара стареньких лыж.
Не грусти! Это детское время, старик.
Не горюй! Это взрослая сказка, Малыш!

Февраль 2001 г.

МАЛЬЧИК СО ШПАГОЙ

Владиславу Крапивину

Легион не сбивается с шага,
Строем двигаясь в небытиё.
Повзрослевший мальчишка со шпагой,
Ненадёжно оружье твоё.

Сопредельности солнечных граней
Разошлись на крутом вираже.
Подорожник, приложенный к ране,
Не спасает от смерти уже.

Брось клинок свой, покуда не поздно, -
Никому не страшна его сталь.
Ты же видел, как в городе Грозном
Струи пламени рвали асфальт,

Как в Афгане внезапной атакой
Вдруг откликнулся мирный кишлак.
Что ты скажешь, мальчишка со шпагой,
Генералам без чести и шпаг?

Он дрожит на ветру от озноба:
“Да, оружье такое старо.
Но, когда в мире властвует злоба,
Кто-то должен стоять за Добро.

Пусть перо расплевалось с бумагой,
А театр перестроился в тир,
Кто-то - с кистью, с гитарой, со шпагой-
Всё же должен спасать этот мир!”

Сентябрь 1997 г.

* * *

За тысячу лет мы мудрее не стали,
Всё верим в знахарство, в астрал, в колдовство.
А в кого верит пуля – в Аллаха, в Христа ли,
Когда покидает наскучивший ствол?
Сжигая хранимый веками папирус,
Мы ходим по плитам забытых могил.
Нас всех неизвестный компьютерный вирус
За десятилетье в рабов превратил.

И снова мы впадаем в крайности,
Но гаснет сбитая свеча.
У смерти нет национальности,
И Бога нет у палача.
Земля под нами опрокинулась,
С себя сметая всё подряд.
И впереди опять враги у нас,
А за спиной – заградотряд.

«Нас предупреждали, что мы на Востоке,
Но бьёмся при этом за землю свою», –
Сказал мне безногий парнишка в Моздоке –
Единственный выживший в первом бою.
В ту первую зиму начальников гордых
И бравых солдат Грозный город ломал.
Теперь это – город отчаянных мёртвых,
Которые бьются за каждый подвал.

Рискую сбиться на банальности,
В который раз уже крича:
У смерти нет национальности,
И Бога нет у палача!
Пока не выветрится ложь, никак
Нам не закончить ту войну.
Мы все у Времени в заложниках
И у безвременья в плену…

Ноябрь 2002 г.


ПО ПРОХОДНЫМ ДВОРАМ ВЛАДИВОСТОКА

По проходным дворам Владивостока
ткёт осень золотую паутину,
И отступают вечные туманы,
и чайки ошалелые кричат.
Сентябрь-художник школьной акварелью
дописывает в сумерках картину,
Где призраком Летучего Голландца
горит звезда, как эльмова свеча.

По проходным дворам Владивостока
между камней сырых и молчаливых
По лестницам скрипящим, словно трапы
причаливших навеки кораблей,
Проходит осень. И восточный ветер,
соединяя воды двух заливов,
За островами пожинает бурю,
как злаки с колосящихся полей.

Я прохожу сквозь выгнутые арки,
дворы проходят сквозь меня, как кадры
Отснятого когда-то кинофильма
о детстве и о сказочных морях.
Но в полночь в бухте Золотого Рога
возникнут паруса Чёрной Эскадры,
И задымит на рейде «Петропавловск»,
а рядом с ним – не сдавшийся «Варяг»!

И я увижу сквозь дымы Цусиму,
позор и пораженье Порт-Артура,
И красные знамёна над Сучаном,
и триколор, простреленный свинцом,
И в Спасске паровозной топки пламя.
И то, что пуля – всё-таки не дура,
Докажет мне конвой на пересылке
и новый век с ухоженным лицом.

По проходным дворам Владивостока
домохозяек греет бабье лето,
На бельевых веревках сохнут вещи,
попавшие недавно под тайфун,
И школьники поют о бригантине, -
и очень обнадёживает это,
Поскольку доброта – неизмерима,
а лиха, как известно, - только фунт.

Июнь 2003 г.

ПАМЯТИ НИКОЛАЯ РУБЦОВА

Всё берёзы, берёзы вдоль осенней дороги –
Невесомые строки невесёлой судьбы.
Загрохочет ли поезд, застрекочут сороки, -
Всё дороги, дороги, всё столбы да столбы…

Ах, и сам я не знаю, отчего и откуда
Жду неясного чуда: не бывает чудес.
Плачет серая птица и, туманом окутан,
Как свеча, догорает стеариновый лес.

За дорожною пылью я полоску косую
Золотого заката не могу разглядеть.
С придорожных колодцев журавли голосуют,
Потому что не могут на юга улететь.

К староструганным срубам север их приторочил.
Вологодская осень среди сонных полей
Отзывается эхом недописанных строчек, -
И берёзы, берёзы вдоль дороги моей…

Февраль 2000 г.


Объявление
сборник стихов, текстов песен популярных российских, украинских и зарубежных исполнителей
Яндекс цитирования